?

Log in

No account? Create an account

Спектакли Люпы и Коршуноваса в Вильнюсе

« previous entry | next entry »
дек. 31, 2015 | 11:43 am

Говорить, говорить и говорить…
Галина ГУБАНОВА, www.Obzor.lt, 2015-12-27
На сайте театра с фотографиями http://www.teatras.lt/lt/spektakliai/thomas_bernhard_didvyriu_aikste/


В предрождественские дни острый разговор о религии и жизни показался бы неуместным, если бы разговор этот не был в форме искусства, яркого и талантливого. Театр – это праздник, даже если рассказывает о наболевших проблемах.

Два остро проблемных спектакля - «Мученик» Оскараса Коршуноваса и «Площадь героев» Кристиана Люпы - на сцене Литовского национального драматического театра, лаконичных, но очень красивых по форме, с большим количеством текста, отражают потребность говорить, говорить и говорить об острых моментах нашей жизни в попытках найти выход из кризисной ситуации, возникшей и в социальной жизни, и в личном выборе, и в полемике вокруг религии, и во вражде ко всему чужеродному.

«Мученик» рассказывает про отчаяние юного человека, «Площадь героев» про безысходность взрослого.
Своеобразие режиссуры Коршуноваса и Люпы раскрывает эти проблемы объемно и полно. Главное, что чувствуется в обоих спектаклях - сознание современного художника (режиссера, актеров, композитора, и всех-всех), если говорить о современности не как о нескольких последних десятилетиях, а как о сегодняшнем дне – об острой общемировой ситуации текущего и уже уходящего 2015 года.



«Площадь героев» на большой сцене в Национальном театре Литвы (режиссёр Кристиан Люпа) поставлена по знаменитой скандальной пьесе Томаса Бернхарда.

Идея куда-нибудь уехать, чтоб не видеть того, что вокруг, может быть, одно из актуальнейших современных желаний.

Профессор Йозеф Шустер в пьесе вместо отъезда из Вены в Оксфорд выбрал более радикальный способ – он выбросился из окна. В своем доме на той самой Площади Героев, где 50 лет назад миллионы людей криками приветствовали Гитлера в день аншлюса.

Освещенная осенним солнцем, падающим от окна, девочка, прислуживающая в доме, трепетно, долго, искренне рассматривает через окно «ту самую» Хельденплац. Актриса Раса Самуолите с ее нежной одухотворенной пластикой сразу задает эту атмосферу спектакля. Едва слышная музыка, звуки улицы по-чеховски дополняют образ этого момента.



С первых минут, еще до первого слова Люпа заявляет о том, что речь пойдет о самых интимных чувствах, о глубинах нашей души.

Пьеса показывает печальный жизненный момент, когда после ухода человека из жизни родственники разбирают его вещи. Человека уже нет, а вещи все еще висят в шкафу. Эту тему начинает экономка (Эгле Габренайте) и ее рассказ-размышление об ушедшем профессоре Шустере, об истории, о его самоубийстве, о том как он гладил белоснежные рубашки, завораживает не только девочку, но и полный зрительный зал Национального театра Литвы.

Отсутствие главного героя, становится пружиной драматургии первого акта. В нем ничего не происходит. Почти час экономка и девочка вдвоем на сцене. Присутствие главного героя дано только через его ношенные ботинки, которые чистит девочка, костюм, коробки, упакованные к отъезду в Оксфорд. Присутствие через отсутствие.



Постепенно экономка открывает все больше шкафов, достает все больше вещей, еще гору обуви, рубашки… Рассказ о Йозефе Шустере все подробнее, человек все конкретнее… Мы понимаем его внутренний мир, его позицию. И когда в финале 1 акта появляется на проекции призрачное видение этого человека, который все гладит свои рубашки в мечтах о лучшем будущем, когда мы, наконец, видим его просветленное лицо, мы уже готовы и сами завязать на запястье шнурок от его ботинок на память, как делает восхищенная девочка.

Режиссерский акцент тем сильнее, что профессора играет Валентинас Масальскис (точнее, двух братьев, как зритель узнает позже).



Масштаб личности Масальскиса, выдающегося любимого всеми актера, его способность дать тончайшую нюансировку чувства и мысли наряду с глобальностью проблемы, безусловно поражает. Мгновенное видение профессора-самоубийцы в белом оказывается практически равно по силе воздействия с длинной и многосложной ролью брата в черном, желчного больного старика. Масальскис и Масальскис, надежда и обреченность, белое и черное…

Первый акт был настолько насыщен и самодостаточен, настолько эмоциональна кульминация, что можно было пойти домой с чувством просмотра полноценного спектакля.

Но такое же чувство оставалось и от следующего акта.



Первое появление Масальскиса в роли Роберта Шустера еще до первых слов задает его характер и состояние. И потом Масальскис начинает говорить, говорить и говорить… Он критикует – и заслуженно - все устройство общества, пропитанного нетерпимостью к инакомыслию, социально-политические проблемы, антисемитизм, действия церкви, продажную прессу и бездуховный театр. «…Такое жуткое, такое несчастливое время», - восклицал Бернхард в другом произведении.

Трудно выбрать, что для Роберта большее несчастье – самоубийство брата или объективные причины этого поступка. Так и запомнятся фигуры в черном - он и две его племянницы на фоне проекций: кладбище как город, город как кладбище. И крики галок.

Возможно, лишним был прием подсветки зала, мы и так прекрасно понимали, что речь идет обо всех нас, включая артистов.



И когда после страстной речи про нетерпимость, про уродливую сущность антисемитизма, огромные окна превращаются в проекцию Скрижалей Завета с узнаваемой формой верхнего полукруга и письменами на иврите, и в музыке всплеск еврейской мелодики, кажется, что уже можно закончить спектакль, и так уже слезы на глазах.

Но нет. Надо еще говорить.

Третий акт возвращает нас в дом. Молчание на обеде после похорон подчеркнуто громким тиканьем часов. Черно-серая гамма спектакля усилена количеством персонажей в черном. Но все неоднозначно. Девочка-служанка оказавшись рядом с сидящим за столом стариком Робертом, казалось бы злым, неприятным, вечно брюзжащим, замирает за его спиной в восхищении, почти боготворя его.



Молчание персонажей в спектакле насыщено содержанием, весомо, это удивительно проработано режиссером и актерами.

Монументальность – вот слово точно отражающее образ спектакля-триптиха: и пространство огромного дома с окнами, и особое напряжение такого события как похороны, и многосложность текста, заливающего пространство зала, как наводнение, и образ каменных Скрижалей Завета, увеличенных до размеров старинного окна, и виды города… Все это возрастало до уровня эпического полотна, усиленного личным отношением, почти поклонением, тихой необразованной девочки из социальных низов.

Пластическое мышление Люпы, режиссера, графика и сценографа, создает сильный зрительный образ и дополняет нюансами и ощущениями главную мысль этого полемического спектакля, который заканчивается призраками нарастающих криков 1938 года.

Пьеса в Австрии вызвала огромный скандал, через год после выхода спектакля Бернхард умер. Думается, Бернхарда можно назвать патриотом. Это настоящий патриотизм – пытаться изменить ситуацию в стране, призвать людей к гуманизму, даже ценой жестких высказываний и сатиры. Но вопрос не в австрийцах. И не в жителях Литвы, (где сегодня идет этот замечательный спектакль). Вместо «австрийцы» можно поставить пробел и вписать туда представителей многих стран.

Говоря конкретно об Австрии, автор подал нам героический пример – говорить о своем народе и о себе самом, размышляя о самых наболевших проблемах. Поэтому решение Люпы акцентировать эту тему как литовскую продолжает линию Бернхарда. И если бы Люпа ставил это еще в нескольких странах, то естественно было бы спектакль адресовать к стране, где его играли бы , например, к России.



Кажутся странными и подтверждающими накипевшую проблему неприятия чужеродного некоторые высказывания в прессе о том, что поляк Люпа оскорбил литовцев, перенес на них все обвинения пьесы. Возражу, во-первых, что в Литве живут и литовцы, и поляки, и евреи, и русские, и люди других национальностей.

Во-вторых, речь обо всех нас.

Бернхард - один из интереснейших драматургов конца XX века.

На первый взгляд, пьеса не сценична, не театральна, нарушает законы сценического действия, обычно нацеленного на активность. Потоки разговорной речи изливаются на зрителей больше 3 часов, но люди в зале словно не дышат.

Да, в пьесе очень много текста. Но Бернхард прав: мы должны говорить, говорить и говорить обо всем. Наконец, говорить.

Чтобы какой-то новый «лидер» фашистского толка не мог сказать, как Гитлер в своей речи на Площади героев в день аншлюса 15 марта 1938 года: «Я говорю от лица миллионов жителей...».

Галина ГУБАНОВА,

кандидат искусствоведения, доцент, руководитель направления «Телевидение» МГУДТ, член АИС (Ассоциация искусствоведов, Москва)

Ссылка | Оставить комментарий |

Comments {0}